Брюсов шторм с берега

Брюсов шторм с берега

Если есть орган, способный чувствовать поэзию. Шаликов был одной из любимых мишеней для сатирических стрел пушкинского круга. В чем обвиняли Хераскова Статьи, которым приписывается катастрофа Хераскова, небезынтересны - особенно статья Строева.

Его претензии, как ни вздорны они сами по себе, показывают, в чем именно изменились его вкусы, насколько эти изменения поддаются рациональной формулировке. Строеву не нравится, в частности, что событие, описанное в "Россиаде" - взятие Казани войсками Ивана Грозного - не имеет того значения, которое приписывает ему Херасков.

Современный читатель пожал бы плечами: ну и что, разве не право автора выбирать тот сюжет, который кажется ему подходящим? Торквато Тассо в своем "Рассуждении о героической поэме" однажды высказал следующую мысль: не следует изображать слишком близкие события, потому что читатель почувствует отступление от привычного хода вещей; здесь, напротив, слишком отдаленные места дают свободу воображению, но читателю не за что ухватиться.

Эпическое движение Хераскова осуществляется в обратном хронологическом порядке: сначала современная история с относительно короткой поэмой "Чесменская битва", основанной на свежих следах громкой морской победы, затем относительно недавняя история "Россия", XVI век и, наконец, сказочно древний "Владимир Возрожденный".

Более всего теория Тассо точно соответствует "Россиаде". Еще одна из претензий - нарушение исторической достоверности: Ислам запрещает изображать людей, а у Хераскова в Казани они есть. Здесь мы уже имеем дело с требованием аутентичности и местного колорита - это признак новой эпохи, поскольку раньше никто не заботился о таких вещах. Строев не желает судить Хераскова по тем законам, которым тот подчинялся, и навязывает свои, наивно полагая, что они естественны и вечны.

Одним из требований эпохи была оригинальность - по сути, самая неоригинальная из всех. Признание эпоса В каком жанре работал Херасков? Эпос, героическая поэма также имеет определенный космологический масштаб: в ней участвуют земля, море, небо, в ней действуют божественные силы наряду с человеческими. В ней обязательно должны присутствовать некоторые детали, восходящие даже больше к "Одиссее", чем к "Илиаде".

Помимо рыцарских поединков, это еще и морская буря. Камоэнсе это было легко - его поэма о португальских мореплавателях вполне естественно сочетается с бурей. Тассо, описывающему первый крестовый поход, приходится изворачиваться и придумывать морскую миссию для некоторых христианских рыцарей, чтобы дать им шанс попасть в шторм. Вольтеру, который участвовал в гражданской войне во Франции, вполне сухопутной войне, тоже пришлось нелегко. Он рабски копирует начало Вергилия: буря приносит флот Энея к берегам Африки, и троянец рассказывает карфагенской царице Дидоне о самом страшном событии в своей жизни - захвате Трои греками.

У Вольтера Генрих Наваррский отправляется за помощью к королеве Елизавете, попадает в бурю и, добравшись до английской государыни, рассказывает ей о самом страшном событии в своей жизни - Варфоломеевской ночи. Ломоносов, написавший всего две книги о Петре Великом, поступил примерно так же: Петр попадает в бурю на Белом море. Царицы там нет, и приходится довольствоваться игуменом Соловецкого монастыря, которому молодой царь рассказывает о самом страшном в своей жизни - стрелецком бунте.

Война, которую описывает Херасков, - это война сухопутная; морская буря была бы очень сильной натяжкой. Однако шторм на Волге возможен. Описание Хераскова текстуально ближе всего к "Метаморфозам" Овидия, где волны также сравниваются с вражескими воинами, вступающими на стены крепости-корабля, заметим, что здесь и далее мы цитируем третье издание : Каждый вал казался шумным чудовищем, Поглощающим пловцов своими ладьями внезапно, Ревущие валы, подняв свои вершины, Поднимают к облакам свои огромные ладьи И внезапно разбрасывают их во рвы, Где они, кажется, достигают Геенны; На крыльях вихря летят навстречу им по воде: Что делать в такой беде русским?...

А разъяренная река, и без того неистовая, Сорвала с судов их кормы и борта; И, словно воины, вдавленные в проломы, По улицам течет, и крушит дома: Так бурная вода бежит в ущелья, И Волга, разъярясь, тянет суда на дно.

Так течет река, и в ярости своей Корабли тащит на дно.

Шторм, однако, скорее декоративный элемент, хотя великий мастер Херасков сумел придать ему важный структурный смысл: мастерство эпического поэта заключается в том, чтобы заставить читателя, который, в отличие от фантаста, прекрасно знает, чем все закончится, почти поверить на мгновение, что ожидаемый финал невозможен.

Еще более важным структурным элементом является появление перед героем значимой фигуры, которая побуждает его к действию - даже против собственной воли: герой героического эпоса иногда не хочет быть героем, его манит простое человеческое счастье, как Энея, влюбленного в Дидону. Экземпляр первого издания "Россиады" из моей библиотеки когда-то принадлежал Петру Званцову. В "Освобожденном Иерусалиме" Тассо архангел Гавриил является Гоффредо Бульонскому уже в первой книге; Энея приходится побуждать дважды: окровавленный Гектор во второй книге велит ему покинуть гибнущую Трою, а Меркурий в четвертой книге напоминает ему о воле Юпитера, о том, что его судьба - не любовные утехи с карфагенской царицей, а основание мирового города в Италии.

Харасков в "Освобожденном Иерусалиме", как и в "Росиаде", говорит о том, что его судьба - не любовные утехи с карфагенской царицей, а основание мирового города в Италии.

Харасков объединяет эти три момента: Иоанна Грозного побуждает к действию князь Александр Тверской, который в первой книге, как и у Тассо, является герою во сне в том же виде, что и Гектор, и говорит то же, что и Меркурий: И тень рекла ему: Твой предок Александр, я князь тверской, Я пришел с небес, чтоб поднять тебя от сна, Чтоб просветить твой разум, спасти отечество.

Посмотри на члены мои, окровавленные и раздавленные, Посмотри на села и города разрушенные; Ныне тот же меч, что я занес, И тою же рукою в грудь России вонзил, Кровь ее льется! Ты, умытый этой кровью, Ты забыл, что ты Божий судья; Каждый крик раба, каждый страдания и стон, Поднявшись к небу, текут пред Божьим престолом; Не перед подданными ты будешь отвечать За зло, а перед Богом за их печали. Воскреси мудрость, что дремала в тебе, Ты сам себя от зла спасешь; Будь пастырем, будь героем, Бог твой будет любить тебя; Потомство позднейшее будет петь хвалу тебе.

Не препятствуй тебе.

Не медли! Палаты небесные сияют, В славе Александр входит в дом Божий. Небеса и подземный мир Начало действия - важный элемент, но есть еще более важный. Это общение с подземным миром. Истоком здесь является все та же "Одиссея", где в Песне XI главный герой пытается узнать у мертвого прорицателя Тиресия свою судьбу и встречает в подземном мире свою мать. Вергилий делает спуск в подземный мир подлинной опорой эпоса, помещая соответствующий эпизод в VI книгу и тем самым разделяя "Энеиду" на две части: на "Одиссею" и "Илиаду", "море" и "войну".

Эней слушает под землей пророчество о грядущем величии римской власти. У Вергилия отношение к загробному миру далеко отошло от наивных гомеровских представлений: загробные награды и наказания четко отделены друг от друга. Вергилий своеобразно реагирует на Лукана, который в той же VI книге "Фарсалии" заставляет сыновей Помпея гадать об исходе завтрашнего генерального сражения на равнинах Фессалии, одного из самых мрачных и жутких эпизодов в латинской и, возможно, не только латинской литературе.

Эпос Лукана, однако, не завершен, и о его структуре можно строить лишь более или менее вероятные предположения. Вольтер, рабски скопировав начало "Энеиды", поместил соответствующий эпизод с Генрихом Наваррским и его небесным проводником-канцлером Людовиком Святым ближе к концу, в VII книге из десяти.

Эпопея Люкана не закончена.

Герасков в молодости - великолепный архитектор стиха - принимает смелое и неожиданное решение: он отделяет инфернальную часть от небесной, создавая два опорных столба для поэмы: в конце IV и VIII книг. В первой из них Сумбека сжигает гробницы бывших казанских царей и освобождает их из земного плена, позволяя им отправиться в ад.

Те места, что домом Аида называют, Открылись предо мной с трепетом и громом; Собрав грубейших из тварей, Божество устроило его в гневе. Насколько огонь иных вещей тоньше в небесах, Настолько ад тварей в свете тяжелее; Трижды девять чисел, это дно вселенной, От круга звезд лежит вдали. Там в волнах вечное пламя, Там земля видится огненным камнем; От сгущенных вод поднимается смрадный пар; Бездна наполнена мраком; Но проникнуть в темную бездну невозможно: Под ней сетуют те, кто безбожно проводит свои дни; Там грохот, вой, причитанья, сон бежит оттуда, Дыханье грешников, вопль каждого мгновенья; Там души в трепете летят к сводам, Но претыкаются повсюду, И эта бездна тлеет, как искры в пределах; Там водовороты огненные, там дожди огненные.

В этом мрачном царстве нет надежды на сладость; Там вижу я нечестивых вельмож, что жили когда-то в славе... Там самолюбие, увидев дно ада, Познало, что тщеславие - его услада; Познало радость небес, слезы серебра, Неудовлетворенное богатство, Слезы, что текли, как роса богатых, И жгли тени богатых.

Там похоть пронзает стоном весь ад, Имея с Иксионом равную долю во тьме: Там их уста соприкасаются, и они превращаются в дым; Там угрюмая измена терпит вечный холод; Мучитель видит вокруг себя кровавые знамена, Дрожащие тела, мечи, оковы, глады, Которые скрывают от него Божий город; Там страх учит души поникших смирению; Там мучаются прошлые враги и будущие. Наказание порочных царей - щекотливый мотив, хотя они были чужеземцами и безбожниками.

Это восходит к знаменитому эпосу в прозе, фенелоновским "Приключениям Телемаха". Вот фрагмент из нее о Петре Великом. Но видит Петр, окруженный своим народом; Его перуном лесть и гордость сражены: Там гонит он по Днепру с полей Полтавского льва; И видит новый город в свои дни Неву.

Как новый город в свои дни.

Его парящий орел явился в чужих краях, Весь мир дивился его трудам и атрибутам; Над смертными силами он поднимает свои труды; Этот флот, это войско, эти науки и суды; Его насест в морях, и гром на суше, Но в самых триумфах этот мудрый царь поблек! Оставь мне потомка! И слышит царь такие слова Вассиана: Этот человек жил долго и могучими делами, И Бог связал его жизнь и славу; Светлый дух Петра уйдет на небо, Но в ином облике он вернется на землю.

Он познает свет, когда прервется его век, Лишь тем, что он был человеком". Разумеется, Хераскова можно упрекнуть в моралистической прямолинейности такого контраста. Этот упрек будет отчасти справедлив, но лишь в той мере, в какой он справедлив, например, при формировании характеров. Разумеется, Херасков не достигает гомеровского мастерства в изображении характеров как внешними жестами, так и внутренними монологами, но этот упрек можно предъявить всем, кроме Гомера. Его Иоанн слишком совершенен, особенно для героя, который сам не сражается.

Заметим в скобках, что страшное будущее Ивана Грозного почти не бросает тени на Иоанна Хераскова. Но характеры и чувства Сумбеки с ее любовными страстями и нежностью и князя Андрея Курбского с его обостренным чувством чести представляют собой значительные художественные достижения.

В качестве примера можно привести сцену прощания Сумбеки с Казанью. Она взглянула на трон его, на дом его, на вертоград его, И туманное облако над глазами его; Все они кажутся пустынными, Но прелесть их не исчезла с них.

Тогда, не отрывая глаз от этих просторов, она повторила: И вот я должна навсегда покинуть тебя! Неужели мои глаза никогда больше не увидят тебя?

Дорогой город!

И так я должна покинуть тебя, и никогда больше мои глаза не увидят тебя?

Сумбека вскрикнула и с томным шествием вошла в другую палату.

Когда дошла она до золотых дверей, Где увидела Сафгерея, высеченного из меди, Она взглянула на него и затрепетала; Простерла руки и преклонила колени; Порфирия она свергла; В глазах мужа она увидела слезный поток; Опечалила грудь свою, говоря: "Муж мой, полный благодати!

О мне, несчастнейшей, плачешь ты, бездушный! Ты чувствуешь мой позорный плен; Ты видишь потоки слез, мою тоску, мою беду; В последний раз, мой царь! Как будто ночь окружила ее криками, В объятиях она держала бездушный лик. Говорят, будто, слушая его рыданья, Или звонкая медь произнесла стон. Заметим в скобках, что у Сафгирея два разных захоронения: в мрачном лесу, о котором мы уже говорили в IV книге, и здесь, в Казанском дворце; это позволит нам спокойнее относиться к подобным противоречиям в принципе и не считать, что их наличие означает невозможность единого авторства.

Хераскову также свойственны эпизодические характеры, как, например, язык и стиль Однако литература - это прежде всего искусство слова. И даже самые лучшие структурные решения и описания характеров без него были бы недостаточны. Здесь Херасков оказывается в самом сложном положении: будучи воспитанником кадетского корпуса, он пишет на русском языке, а не на церковнославянском, который широко используется семинаристами. Он сыграл ведущую роль в формировании гармоничного и ясного языка пушкинской эпохи Любознательный читатель может сравнить "Россию" с более поздними произведениями того же жанра - переводами "Илиады".

Кострова и "Энеиды" В. Петрова, причем Пушкин, недолюбливавший Хераскова, признавал его достоинства. Неискушенный читатель сталкивается здесь с противоположной точкой зрения. Херасков, смелый модернист, кажется устаревшим, ибо процесс, двигателем и частью которого он был, пошел еще дальше.

С другой стороны, если у человека архаические вкусы и он стремится к старине, то Херасков удовлетворяет их хуже, чем его современники - их архаика богаче и ярче, и Тредиаковский с Державиным победили бы Тот, кто минует середину, всегда находится в этой опасности.

Здесь ничье суждение не будет авторитетным, о языковом шарме каждый делает вывод сам. Отметим лишь одно: талант Хераскова как архитектора проявляется в малом, как и в большом, его кладка плотная, без строительного мусора. Ограничимся этим примером: читателю поможет и то, что мы процитировали выше. Начало "Россиады" первое издание 8. Херасков и Державин. Прибавление о поэтической славе Их считали первыми поэтами эпохи, русскими Вергилием и Горацием.

Они были первыми поэтами эпохи.

Но если Херасков заслуживал быть русским Вергилием, то трудно представить себе талант более далекий от горацианского, чем талант Державина. Гораций даже совершеннее: вот почему, кстати, его не переводит на русский язык никто, кому не хватает техники, и только Пушкин, если бы мог воспроизвести содержание, дал бы результат, достойный оригинала; более неровного поэта, чем Державин, безнадежно утопивший свои жемчуга в навозе, еще надо поискать.

Херасков, напротив, никогда не опускался ниже, некое достоинство, хотя, конечно, неравное, есть во всем, что он писал. Его почитатель В.

Херасков.

Навигация

thoughts on “Брюсов шторм с берега ”

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *